Продолжим говорить о Десяти заповедях как о невыполнимых требованиях свыше и рассмотрим очередную из них, восьмую заповедь «не кради». Ранее рассмотренная заповедь «не убей» уже показала, что, несмотря на кажущуюся простоту требований, все не столь однозначно. Что же особенного с заповедью «не кради»?

Прежде всего определимся с самим понятием «кража». Причем не с точки зрения законно-юридической, а с позиции самого обычного человека. И получается, что «украсть» означает «взять то, что тебе не принадлежит». Собственно, именно такое расхожее понимание усваивается изначально. Таким образом, если ты достаточно воспитан и разумен для того, чтобы не присваивать себе чужое, то в целом ты исполняешь условия запрета.

На первый взгляд все не так сложно. Однако, если обратить внимание на практическую сторону вопроса воровства, то окажется, что ситуация не так проста, как кажется. Понять запрет на воровство не является проблемой. Более того, даже чисто рациональный подход в плане того, что не стоит брать чужое, потому что я не хочу, чтобы мое имущество тоже кто-то присваивал себе, по идее должен остановить от подобного проступка. Но в реальной жизни этого не происходит. Воровство является одним из наиболее массовых не только правонарушений с юридической точки зрения, но и проступков на чисто этическо-бытовом уровне.

Из этого напрашивается вывод, что у заповеди «не кради» не существует опоры внутри нас самих. Человек оказывается склонен к массовому нарушению подобного запрета, фактически не видя каких-либо внутренних ограничений по примеру с заповедью «не убей».

Но так ли это?

Чтобы убедиться в обратном, вначале давайте зададимся таким неожиданным вопросом: для того, чтобы возникло понятие «украдено», сколько именно нужно взять чужого? Причем, опять же, вопрос звучит не с юридической, а этическо-бытовой точки зрения. Оказывается, что для возникновения факта воровства количественный показатель не играет какой-либо существенной роли. Для того, чтобы возникло понятие «воровство», нужно взять «хоть сколько-нибудь».

Далее. Мы уже подчеркнули, что само по себе воровство как проступок чрезвычайно распространено. Одновременно с этим в нас существует нигде ясно не прописанное, но при этом всеми четко осознаваемое понятие «украсть – это взять хоть сколько-нибудь». Согласитесь, что подобное понятие создает для нас самих массу неудобств, поскольку воровство является повсеместно распространенным явлением. Откуда и зачем в таком случае в нас взялось осознание столь ненужной и неудобной для нас категории воровства? Вряд ли мы сами ее придумали.

Ну и последнее. Давайте обратим внимание, что воровство в тех или иных масштабах так глубоко вошло в нашу жизнь, что породило своеобразную культурную реакцию. Например, в виде особых поговорок-присловий: «Что упало – то пропало», «Что колхозное, то мое», «Не пойман – не вор» и прочая и прочая. Какую роль играет подобный «фольклор»?

Параллельно давайте рассмотрим еще один момент из этой же серии. Представим себе такую жизненную ситуацию (сам оказывался в подобной). Вы идете по темной и безлюдной улице. К вам подходят несколько «прохожих» и дружелюбно просят закурить. В ответ, что вы не курите, из темноты прилетает удар и вы приходите в себя в скорой. При всей знакомости и понятности ситуации вопрос вызывает только просьба закурить. Зачем вообще нужна была подобная дешевая самодеятельность, если конечная цель всем участникам этого действа была ясна с самого начала «спектакля»?

На самом деле и вышеупомянутые пословицы-поговорки, и вопрос гопника из подворотни имеют одну и ту же природу. Все они направлены именно на оправдание воровства. Любому вору вне зависимости от уровня «профессионализма» необходимо оправдание собственного проступка, даже если он не несет за собой явных юридических последствий. Что-то внутри нас не дает просто так исполнить задуманное, потому что там же внутри кто-то записал очень неудобную и ненужную категорию: «украсть – это хоть сколько-нибудь взять не принадлежащего мне». 

И в этом случае последний вопрос. Если воровство есть нечто естественное и постоянно сопровождающее человека во всех культурах и исторических эпохах, то кто прописал в нас столь неудобные категории воровства и заставил оправдывать собственные кражи в первую очередь перед самим собой? Явно это не мы сами. При всем осознании пагубности подобных поступков, простое рациональное осознание нас не остановило бы. А имея ввиду массовость и столь долгое существование самого явления воровства в человеческом обществе, стоило бы ожидать более естественного к нему отношения. Однако подобного не существует.

Отсюда вполне резонный вывод: запрет на воровство, как и сама категория воровства, прописаны в нас свыше и имеют высшую природу. При том, что ее нарушение является вполне несложной задачей. То есть заповедь «не кради» является частью нас самих. А значит исполнить ее простым волевым усилием не получится, поскольку природа Божьего положения выше нашего нынешнего духовно-этического состояния, ведь оно есть прямое отражение природы Господа. В таком случае, исполнение этой заповеди, равно как и прежде рассматриваемая «не убей», лежит в области внутреннего соответствия, то есть вхождение в состояние «в Духе» (Ин. 4:23-24; Рим. 9:1; 1Фес. 1:5) или «во Христе» (1Петр. 3:16; 5:14; Рим. 6:11, 23; 8:1-2; 1Кор. 1:30; 4:10, 17; 2Кор. 2:14, 17; 5:17; 12:2; Гал. 3:28; 5:26 и др.).

В конечном итоге получается, что очередная заповедь «не кради» также оказывается не только невыполнимой в силу превознесенности своей природы над нашим подлинным состоянием, но одновременно прописанной в нас в рамках «образа и подобия Божьего» (Быт. 1:26-27). А это значит, что исполнить требование заповеди, опять же, возможно лишь придя во внутреннее соответствие природе Божьей, что достигается через подлинное сокрушение и доверие Господу. И никакие человеческие волевые усилия тут не помогут.

«Мизантроп», Питер Брейгель Старший (1525-1569).